MovieScreen.info

В киноцентре «Эльдар» состоялся III Заключительный концерт Всероссийского фестиваля Андрея Петрова
Андрей Петров был композитором-лицедеем. Ему легко было надеть любую маску, точно соответствующую его духовной задаче — и надевал: порою он полностью изменял свой легкий, артистичный стиль, и тогда его было не узнать — как, например, в трагически-мистических вальсах из фильма «Последняя дорога» о пушкинской эпохе, или в карнавально-симфонической фантасмагории «Мастер и Маргарита». А уж сколь он неожидан в своих операх «Петр Первый» и «Маяковский начинается»! Кажется, что там вообще нет ни одной привычной ему «нотки» - поражает эта страшноватая, тяжелая, почти безвоздушная музыкальная плоть «Петра Первого», это изобилие самых различных стилей — от трагических народных хоров до кабаретных шансоньеток, преображенных в стиле безумноватого, атонального авангардизма в «Маяковский начинается»!

Но, конечно, основной его стихией было легкое, спокойно-печальное, чуть трагикомическое — и на редкость гармоничное — музыкальное пространство, царицей которого являлась Госпожа Мелодия. Изящная, чуть ироничная, очень ленинградская по своему духву. Когда слушаешь музыку Петрова, так и видишь эти питерские парки с их непременными духовыми оркестрами, эти фонтаны Петродворца — все вокруг или сейчас закружится в ритме вальса, или вот уже начинает кружиться, и кажется, что в вальс превратится и старинный марш, и романс, а то и просто современная городская мелодия... Это набирает обороты его мелодика, его творческая энергия, его авторская игра, во все стороны открытая городу и миру — игра Андрея Петрова.
...А начинал он как реформатор, как первооткрыватель новых ритмов — острых, тревожных, западных. Это они врывались в суперхит 60-х «Человек-амфибия» своими диссонансами, настоянными на джазе, диксиленде, блюзе — воистину несоветских мелодических структурах. До него, в конце 50-х основными реформаторами в киномузыке (да и вообще во всей советской музыке) стали Каравайчук, Вайнберг и Таривердиев. Они ввели в тяжеловесный, мертвеющий советский музыкальный мир контрапункт, внутреннюю тревогу, ощущение тайной, странной игры. А по сути, явили всем яркое авторское сознание — личностное, индивидуальное, необычайно выразительное. Вслед за ними придет Петров, но именно его музыка станет самой понятной и близкой для всех, хоть и будет основана на тех же принципах. Весьма сложную по структуре балладу «Лучше лежать на дне, в серой прохладной мгле» и острую, резкую, вроде не слишком-то и мелодичную песню «Эй, моряк, ты слишком долго плавал» вскоре запоет вся страна, эти произведения станут настоящими хитами. А дальше и задумчивый монолог «Если радость на всех одна» появится, по интонации на несколько лет обогнавший время (уточним, что написан он к фильму «Путь к причалу», вышедшему в самом начале 60-х, когда еще ничего подобного в эстрадной песне не появляется) — и опять станет народным, и опять превратится в шлягер. Ну а уж потом и супершлягер, суперхит появится - «А я иду, шагаю по Москве», и наверно, не найдется в тогдашнем Союзе человека, который бы его не знал и не любил.
Петров с его умением надевать различные маски и при этом озарять мир вокруг радостью — но радостью не привычно-оптимистично-пафосной, а очень душевной, теплой, человечной — станет просто необходим Новому Кинематографу 60-х. И вот он уже пишет мрачно-жесткую военную музыку у Е.Карелова в «Третьем тайме», вот вносит остро современную струю в фильм пытающегося «обновиться» И.Пырьева «Свет далекой звезды», вот создает печальные баллады о жизни и смерти для вроде бы веселого «Зайчика», поставленного Л.Быковым... И в широкий, всем ветрам открытый мир 60-х вливается нота лирически-печальная, а с нею проявляется голос одинокой души. Это голос шестидесятника, еще счастливого, еще преисполненного надежд, но уже чувствующего свою индивидуальность, отдельность... И, как следствие — отделенность от Советской Религии, от религии Коллектива. Еще чуть-чуть, и эта душа осознает свое запредельное одиночество, почувствует экзистенциальную тревогу... Но это уже будет не Петров. Он останется там же — на своем островке Гармонии, он не покинет обретенный им рай. Только не очень весело будет в этом раю, и потому минорные интонации окажутся неотделимыми от легких петровских элегий. Наверно, главной из подобных элегий станет его великий вальс из «Берегись автомобиля». Это вальс советского интеллигента, уже смотрящего на мир с полуулыбкой Джоконды... В этом ироничном вальсе слышится такая тайная грусть, что плакать хочется — хотя, казалось бы, о чем? Мир вокруг прекрасен, посмотрите, сколь великолепная, сколь тонкая музыка открывается в нем — 50-е годы такую не знали... Но мир этот хрупок, зыбок, и кажется, сейчас растает, исчезнет, растворится...
А он и растворился. Закончились 60-е, распрощались со своей великолепной Утопией, пришли голые, пустые, цветные, широкоэкранные 70-е, и вылезли из всех щелей старые мифологические схемы, созданные по прежним, сталинским лекалам, и все погрузилось в мертвую растерянность. Это потом 70-е обретут дыхание, откроют язык аллюзий и притч, а пока — затишье. И Петров становится другим. К «Моему доброму папе»,еще хранящим в себе черты кино прежней эпохи, и уже откровенно дубово-идеологическому «Укрощению огня» он пишет иную, чем прежде, музыку. Казалось бы, по духу весьма советскую. Но советской, совковой не позволяет ей стать опять-таки остро индивидуальная интонация Художника, Лицедея. И потому трагическая финальная мелодия «Моего доброго папы» превращается в Реквием, а знаменитая увертюра к «Укрощению огня» вносит в умирающий мир начала 70-х такую энергетику, которая ему уже и не снится, о которой он забыл. И опять эти мелодии — вот чудо! - становятся невероятно популярными, они выходят на дисках, звучат по радио, их знает вся страна. Далеко не каждому из кинокомпозиторов-инструменталистов такое удавалось. Песню известную сочинить — еще ладно, но чтоб знаменитую увертюру! - редчайшее явление.
Песни Петров начинает сочинять все реже, но популярности при этом не теряет — его узнают по инструментальной музыке. Ну кто не знает замечательные мелодии из «Осеннего марафона» или «Белого Бима Черное ухо»? А тут еще и Рязанов подоспел со своими кинохитами, и уж здесь у Петрова начинается еще одно новое рождение, еще один творческий взлет! Они вообще оказались удивительно друг другу близки — два ироничных трагикомических «утешителя» эпохи застоя, гармоничным языком повествующие о сложности мира сего, но при этом всегда дающие людям надежду. Все будет хорошо. Все будет у тебя хорошо, если ты будешь точно осознавать, что происходит, и взирать на это с печальной усмешкой. Здесь — единственный залог гармонии твоего существования в реальности, которая ухудшается с каждым годом, а главное — не изменится никогда.
Мало кто помнит, что именно в эти годы Петров пишет музыку для первого советско-американского фильма, да к тому же мюзикла, «Синяя птица». Власти выбрали композитора, устраивающего абсолютно все слои населения — одинаково близкого и народу, и интеллигенции, и властям — спокойного Созерцателя Бытия. И Петров пишет музыку к этой ленте (к слову, получившейся на редкость неудачной). Но странное дело! - музыка тут какая-то на удивление не его. Мелодика-то вроде и петровская, нам знакомая, но в ней совершенно иное состояние — невероятной, переполняющей все вокруг, какой-то «опущенной» тоски. «Пора мне, мама, и я остаюсь одна, но вы улыбнетесь, вспомнив меня в дальней дали ваших одиночеств», «Если вдруг в ненастный вечер она (синяя птица — А.Ш.) заглянет в дом, в радости и горе просите об одном: Подари мне добрый день, а завтра прощай, прощай, прощай». И слова-то эти, балладно-печальные, совершенно не подходят простенько-карнавальному миру фильма стареющего Кьюкора, но а музыка уж столь грустна, что после прослушивания этих песен впадаешь в какое-то полусуицидальное состояние. Что же случилось с нашим лицедеем? Такое ощущение, что вдруг он почувствовал усталость от своего лирико-ироничного самостояния перед этим миром, от своей изящной маски. И когда попал в стихию карнавала подлинного, самого что ни на есть настоящего, где и положено пребывать в маске, то здесь-то его маска и слетела, и исчез его оптимизм. Да более того! - как будто душевные силы иссякли, как будто надломилось что-то. И одну лишь песню для этого фильма он создаст подлинно великую, стоящую абсолютно особняком в его творчестве — пронзительно-возвышенную балладу «Белые крылья», в интонации которой вдруг проступила та экзистенциальная боль, которой у него ранее никогда не было - «Скажи, зачем стаи синих птиц бьются в твое окно и зовут за собой нас, потерявших синие крылья?». В фильме этой песни почти не будет слышно, от нее останется лишь один куплет, да и тот пройдет фоном. И правду сказать — к примитивной кьюкоровской ленте она совсем и не подходит.
Неужели и сам Петров в один прекрасный момент понял, что «потерял синие крылья», и что-то безвозвратно утрачено? Нет, скорее всего, он почувствовал: игра в гармонию и надежду рано или поздно закончится, она все более становится игрой, ибо ведь и в самом деле все по сути напрасно, и Ничего Никогда Не Будет — на дворе самый «расцвет», самый пик 70-х...
Но вскоре снова в его жизни появится Рязанов, и мир восстановится в своей целостности. Только отныне самые лучшие, самые глубокие его творения - «Героям войны 1812 года» и «Большая дорога» из «О бедном гусаре замолвите слово», «Романс о романсе» и «А напоследок я скажу» из «Жестокого романса» будут проникнуты удивительной печалью, глубокой тоской о несостоявшихся надеждах пролетающей жизни... Хотя по-прежнему они будут светлы, гармоничны, преисполнены легкости и теплоты. А рядом возникнут и разудалые стилизации, внесущие еще несколько новых красок в его лицедейскую палитру — веселые «Гусары», написанные в стиле старинного марша, цыганский «Мохнатый шмель» или уж совсем нечто удивительное — агрессивно-хрипатый шансон «Кандальный рок» из перестроечного «Беспредела»... Но и далее, уже в 90-е, лучшими, наиболее пронзительными станут песни на слова Рязанова (например, романс «Господи, не охнуть, не вздохнуть» из «Небес обетованных»), в которых будет звучать интонация ухода, прощания с жизнью, в них возникнут подлинно трагические нотки. И самой выразительной из них окажется баллада «Ты укрой меня снегом, зима» из «Предсказания», где, пожалуй, и Рязанов создаст лучший свой текст — точнее, даже не текст, а просто замечательное, истинно глубокое и мощное стихотворение.
Примерно в это время Петровым будут написаны те драматические, мрачноватые, какие-то «шнитковские» вальсы к «Последней дороге», фантасмагорическая симфония «Мастер и Маргарита». Кажется, в них он опять примеряет маски — вот еще и в стиле Шнитке сработал. Но это уже будет не маска, а духовное самоощущение. Игра закончится.
В 90-е последней знаменитой его песней станет романс «Вот и сошлись дороги» из «Петербургских тайн» - опять глубоко драматичный, страстный, тревожный, прямо-таки вгоняющий тебя в ступор, ошеломляющий — какая уж тут надежда?
Последняя симфония Петрова называлась «Прощание с...». Так случилось, что она стала и прощанием с жизнью.
И вместе с творениями композитора прошла свой путь душа русского интеллигента - слегка наивного и озаренного радостью бытия в 60-е, иронично-печального и слегка усталого в 70-е, и глубоко осознавшего драматизм своей жизни — столь, в общем-то, нормальной, лишенной глубоких страданий, не прошедшей сквозь страшные катаклизмы или непреодолимые душевные муки — но оттого не менее драматичной.
Он бежал от кризиса, от слома, от боли, от экзистенциального тупика. И сумел укрыться от всего этого на своем островке Игры, Гармонии и Надежды. Надевал различные маски. Но за ними открывалось лицо подлинного Мыслителя, Художника, глубоко и точно осмыслившего тот мир, в котором он прожил свой духовный путь.